Не знаю ничего лучшего для напутствия всем,
кто с безнадёжной отвагой, отчаянной надеждой
и неодолимой слепой тягой вечного движения
вступает в очередной морок и омут, мрак и мираж,
голод минут, жажду часов, злобу дней - год,
чем одна из самых лучших поэм
одного из самых лучших поэтов -
Николая БАЙТОВА.
ПРОГУЛКА С ЗАЖЖЕННЫМИ ФИТИЛЯМИ
Земля здесь опустошена до нас,
искать нам нечего. С холма на холм
ведет сгоревшая трава: не даст
укрыться в случае чего. Верхом
разведка – в поле видимости. Глаз
слезящийся висит, в плечо уперт.
Проснешься на скаку – поймешь не враз,
что это солнце, а не взрыва бред.
На скатах неба оседая, пар
слезливой бахромой – висит, висит…
Зачем скакал? Куда без пушек, Савл?
Только сказал: что гонишь? – и слезит.
Стоять – поймает вдруг парной колпак.
Очнуться, вспомнить – ничего нельзя:
в распадок память вставшего полка
снесет с трухой горбатая земля.
Так утром и наткнулся я на труп –
пятнистый, мыльный… Ни зверей, ни птиц.
Отстал и испугался. Где-то тут
искать, отстать? – Кусты уводят вниз
шершавой балочкой… Но звук, но зов,
но выстрел – нем в полуденной воде,
как в вате – и ползи: идущий взвод
хватай за хвост с надеждой в животе.
И прапорщик, бредущий на коне:
«Что нам в полдневный зной забытый труп
в долине… знаешь имя?» - спросит. – «Нет», –
отвечу ясно. Ибо наш маршрут
одно имеет имя: «Вдаль – Кто там?» –
а местности стоят без языка:
неловкий знак споткнулся и отпал,
словно жерло, глотнувшее песка. –
Была тропа, гляди: пылит трава,
была весна, теперь белеет мгла.
Теперь и растолкуй про нас. – А что?
в ущерб всему помеченные мы
теперь вот и должны скакать, так что,
наверно, можно так сказать: «черны,
как точки дыма в белой пелене,
как сладковатой гари угольки
в удушливом молчаньи» – или нет:
дым – догони, а воздух – ускользни.
Представь, к примеру, пухлый белый клуб,
слетающий, как шарик, со ствола,
взбрехнувшего сварливо, глупо, вдруг
сорвавшись – ни с сего и ни с того…
Так, плотный, и поплыл, – потом лови,
стыдясь? Вспугнул – кого? – ведь даже птиц
не видно… Выше вспухшей головы
усталость громоздится: ведь не спим
с тех пор, как выступили. Скоро сны
нас заморочат в пляшущую зыбь,
и только держим точку борозды,
растущей позади, – она забыть
проверенной поверхности не даст,
осознанной… – Теперь и растолкуй,
что держим? – Только нам же не до нас:
какой тебе контроль проверь патруль?……
Разведка встала, машут впереди.
И встали, всматриваясь на конях,
но знаков этих, машущих с гряды,
в условленной таблице нет таких.
И зрение, как зеркальце, сверкнув,
застыло в страшном воздухе: Ну вот…
Без крика батарею развернуть
переднюю схватились… – Да вы что!? – Молчи!.. – чуть ахнул, а у самого
зубы стучат… и: – «К бою!.. Заряжай
картечью…» Я туда – так не могу:
уперся конь и – вздыбился, заржал.
А те сломали цепь и сбились в гурт
бесформенный – и с высоты назад,
на пушки… Как они взбесились вдруг?
Или уже то не они? Как знать?
Возможно, облако заразных мух
нашло на них, мгновенно искусав,
или перевернул их тайный луч,
и внутрь прозрели, как ослепший Савл?..
Теперь, как бздык с испугу или чих
иль жестко – в пресечение зараз
небесных – или не понять, каких –
в самих себя, как пыль, палить заряд? –
(который, напрягая все вокруг,
как грозовой заряд, пред нами тек
и шествовал, подъятый, как хоругвь,
благословеньем застилая степь).
Вы спятили… А те всё ближе… Я –
к майору, всё же… оттеснил: «Ты что?
гнать панику?» - «Уйди в дыру! Да я
полком рискую… ну-ка! А ты кто? –
«В своих?» – «Я отвечаю за людей!
один!» – «А так ты не ответишь, трус!»
Он плюнул, побелев: «Посварим? – Эй!
Отставить! Да!.. Ну, я с тобой сочтусь…»
«На вместо хрена. Наперед поспать
так суток двое – мой тебе совет.
Вот здесь, на месте, распрягать – и ставь
на дневку – а не то мозги свихнут»…
Но мы уже в упор глядим на тех:
внимательно, как будто смерть у глаз.
Не слышно, что кричат. И, налетев,
запутались – и кружатся средь нас.
Потом и рвота: долго по земле
катались. (Это так, – пока дойдешь
до внятной речи – трижды съешь послед
младенца-имени и изблюешь,
катаясь, трижды же…) Но наконец
утихли все – и смирно на конях
построились. Ну, что: какую смерть
там видели? – «Здесь место!» – говорят. – «Майор, ты понял? Точно: распрягай!
Здесь местность вся невинная лежит.
Мы видели: здесь розовая даль,
насадим абрикосы, будем жить
и петь. Пробурим воду… Только дай…
А руки – вот. И запрудим ручей,
и мазанки налепим – будет рай,
и яблони – и монотонных пчел
певучий труд: и рай, и хор! Майор,
мы видели… И вот произошло
иначе, чем мы думали с тех пор
как выступили… Странно? – ну и что?
У нас прогулка. И тревожный марш
не в тесную мы направляем щель,
а вообще… И если б мелкий марс
прищурил глаз за складками полей,
то он бы проще поселился в нас,
давно отмстив кристальной слепотой.
Тогда бы, сморщившись, стянулся вниз
и в каменную призму небосвод
вдруг незаметно нас замуровал…
Движенье только снилось бы… Так нет!
Мы видели: нет этого, майор,
здесь все открылось, понял?..» И в ответ Глубокомысленно майор кивнул…
Но вдруг догадкой омрачился: – «Но…
А если зайцы… Все же караул
поставим вкруг околицы, – а то
как набегут ордою и сожрут
все яблони… А нет у нас итак,
куда вернуться после… Наш маршрут
умрет тогда без имени…» Итак – «Стой! (– раз-два). Здесь – строй весь». – И хором: «Есть!» – Вот это весть! Воистину дошли!
А что? Вонзилась в кровь слеза с небес. –
Только спроси: «Что гонишь?» – и тошнит.
И прапорщик, бредущий на коне,
побрел, не обернувшись. Или спит?..
И кое-кто за ним… И пушки две…
И кое-кто еще… И я средь них.
И прапорщик, бредущий на коне,
«Что нам в полдневный зной забитый столб
в долину… помнишь имя?» - спросит. – «Нет», –
отвечу без сомнений, ибо кол
осиновый, что вурдалаку в грудь
вбивается, молчит: он – не межа
и не верста, где солнечная ртуть
по скатам неба бегает, дрожа.
А мы – как в бане… Не было б дождя? –
«Не может быть». – Не может быть, чтоб мы иначе встретили любой вопрос.
Даже на пробу сам себе шепни,
что ищем – и немедленно соврешь.
Поэтому смешно, что ордена
ослепшая разведка там на лбы
себе привинтит: добрые дела,
сулящие съедобные плоды,
станут бесспорны – так они добры…
Нет, – на бугре обугленной травы
скелеты ломкие шуршат – и в прах
быстро разваливаются вкруг ног.
Спят лошади. Их рваный храп
под солнцем движется кругом.
Теперь, когда безвидный враг
один раз показал лицо,
он будет действовать не так,
а, верно, как-нибудь еще…
Но разве то – произошло?..
Он, верно, как-нибудь, – смотри! –
Но разве то был случай? – Нет,
не может быть! – Идешь? – смахни
с фуражки тень – небесный бред. В чаду от фитилей наш рейд
поспешный, – и во сне от них
любую весть легко затмит,
которая течет в логу
неслышно, параллельно нам,
а там кивает на углу
пути, как выпуклый туман. –
Нам дела нет. Другая тень
скользила – и теперь на юг
свернула: в муть слепых лучей.
И нас туда: на пухлый звук
ползем – и гоним эту цель:
ее убить, чтобы узнать? –
А что узнать? – разве: зачем
ее агрессия узка,
как взгляд из-за куста? –
Я мог бы гнать ее один,
но без привычек пусто мне, –
и прапорщик, и пушки две,
и кое-кто за ним…
Так не туши, не спи! – А я не сплю –
Он, верно, как-нибудь? – Да нам-то что?
размениваться разве на пальбу? –
Какое б слово не произошло –
оно все будет наше. – На ходу,
значит, молчи, – но не туши, не спи
и наше имя никому
на тень спины не налепи,
не привинти ко лбу. –
Так что и, бодрствуя во сне,
разве забудет дым цвести,
как окончательной версты
не номер на песке? –
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
strochkov's journal