Не знаю ничего лучшего для напутствия всем, кто с безнадёжной отвагой, отчаянной надеждой и неодолимой слепой тягой вечного движения вступает в очередной морок и омут, мрак и мираж, голод минут, жажду часов, злобу дней - год, чем одна из самых лучших поэм одного из самых лучших поэтов - Николая БАЙТОВА.
ПРОГУЛКА С ЗАЖЖЕННЫМИ ФИТИЛЯМИ
Земля здесь опустошена до нас, искать нам нечего. С холма на холм ведет сгоревшая трава: не даст укрыться в случае чего. Верхом разведка – в поле видимости. Глаз слезящийся висит, в плечо уперт. Проснешься на скаку – поймешь не враз, что это солнце, а не взрыва бред. На скатах неба оседая, пар слезливой бахромой – висит, висит… Зачем скакал? Куда без пушек, Савл? Только сказал: что гонишь? – и слезит. Стоять – поймает вдруг парной колпак. Очнуться, вспомнить – ничего нельзя: в распадок память вставшего полка снесет с трухой горбатая земля. Так утром и наткнулся я на труп – пятнистый, мыльный… Ни зверей, ни птиц. Отстал и испугался. Где-то тут искать, отстать? – Кусты уводят вниз шершавой балочкой… Но звук, но зов, но выстрел – нем в полуденной воде, как в вате – и ползи: идущий взвод хватай за хвост с надеждой в животе. И прапорщик, бредущий на коне: «Что нам в полдневный зной забытый труп в долине… знаешь имя?» - спросит. – «Нет», – отвечу ясно. Ибо наш маршрут одно имеет имя: «Вдаль – Кто там?» – а местности стоят без языка: неловкий знак споткнулся и отпал, словно жерло, глотнувшее песка. – Была тропа, гляди: пылит трава, была весна, теперь белеет мгла.
Теперь и растолкуй про нас. – А что? в ущерб всему помеченные мы теперь вот и должны скакать, так что, наверно, можно так сказать: «черны, как точки дыма в белой пелене, как сладковатой гари угольки в удушливом молчаньи» – или нет: дым – догони, а воздух – ускользни. Представь, к примеру, пухлый белый клуб, слетающий, как шарик, со ствола, взбрехнувшего сварливо, глупо, вдруг сорвавшись – ни с сего и ни с того… Так, плотный, и поплыл, – потом лови, стыдясь? Вспугнул – кого? – ведь даже птиц не видно… Выше вспухшей головы усталость громоздится: ведь не спим с тех пор, как выступили. Скоро сны нас заморочат в пляшущую зыбь, и только держим точку борозды, растущей позади, – она забыть проверенной поверхности не даст, осознанной… – Теперь и растолкуй, что держим? – Только нам же не до нас: какой тебе контроль проверь патруль?……
Разведка встала, машут впереди. И встали, всматриваясь на конях, но знаков этих, машущих с гряды, в условленной таблице нет таких. И зрение, как зеркальце, сверкнув, застыло в страшном воздухе: Ну вот… Без крика батарею развернуть переднюю схватились… – Да вы что!? – Молчи!.. – чуть ахнул, а у самого зубы стучат… и: – «К бою!.. Заряжай картечью…» Я туда – так не могу: уперся конь и – вздыбился, заржал. А те сломали цепь и сбились в гурт бесформенный – и с высоты назад, на пушки… Как они взбесились вдруг? Или уже то не они? Как знать? Возможно, облако заразных мух нашло на них, мгновенно искусав, или перевернул их тайный луч, и внутрь прозрели, как ослепший Савл?.. Теперь, как бздык с испугу или чих иль жестко – в пресечение зараз небесных – или не понять, каких – в самих себя, как пыль, палить заряд? – (который, напрягая все вокруг, как грозовой заряд, пред нами тек и шествовал, подъятый, как хоругвь, благословеньем застилая степь). Вы спятили… А те всё ближе… Я – к майору, всё же… оттеснил: «Ты что? гнать панику?» - «Уйди в дыру! Да я полком рискую… ну-ка! А ты кто? – «В своих?» – «Я отвечаю за людей! один!» – «А так ты не ответишь, трус!» Он плюнул, побелев: «Посварим? – Эй! Отставить! Да!.. Ну, я с тобой сочтусь…» «На вместо хрена. Наперед поспать так суток двое – мой тебе совет. Вот здесь, на месте, распрягать – и ставь на дневку – а не то мозги свихнут»… Но мы уже в упор глядим на тех: внимательно, как будто смерть у глаз. Не слышно, что кричат. И, налетев, запутались – и кружатся средь нас. Потом и рвота: долго по земле катались. (Это так, – пока дойдешь до внятной речи – трижды съешь послед младенца-имени и изблюешь, катаясь, трижды же…) Но наконец утихли все – и смирно на конях построились. Ну, что: какую смерть там видели? – «Здесь место!» – говорят. – «Майор, ты понял? Точно: распрягай! Здесь местность вся невинная лежит. Мы видели: здесь розовая даль, насадим абрикосы, будем жить и петь. Пробурим воду… Только дай… А руки – вот. И запрудим ручей, и мазанки налепим – будет рай, и яблони – и монотонных пчел певучий труд: и рай, и хор! Майор, мы видели… И вот произошло иначе, чем мы думали с тех пор как выступили… Странно? – ну и что? У нас прогулка. И тревожный марш не в тесную мы направляем щель, а вообще… И если б мелкий марс прищурил глаз за складками полей, то он бы проще поселился в нас, давно отмстив кристальной слепотой. Тогда бы, сморщившись, стянулся вниз и в каменную призму небосвод вдруг незаметно нас замуровал… Движенье только снилось бы… Так нет! Мы видели: нет этого, майор, здесь все открылось, понял?..» И в ответ Глубокомысленно майор кивнул… Но вдруг догадкой омрачился: – «Но… А если зайцы… Все же караул поставим вкруг околицы, – а то как набегут ордою и сожрут все яблони… А нет у нас итак, куда вернуться после… Наш маршрут умрет тогда без имени…» Итак – «Стой! (– раз-два). Здесь – строй весь». – И хором: «Есть!» – Вот это весть! Воистину дошли! А что? Вонзилась в кровь слеза с небес. – Только спроси: «Что гонишь?» – и тошнит. И прапорщик, бредущий на коне, побрел, не обернувшись. Или спит?.. И кое-кто за ним… И пушки две… И кое-кто еще… И я средь них. И прапорщик, бредущий на коне, «Что нам в полдневный зной забитый столб в долину… помнишь имя?» - спросит. – «Нет», – отвечу без сомнений, ибо кол осиновый, что вурдалаку в грудь вбивается, молчит: он – не межа и не верста, где солнечная ртуть по скатам неба бегает, дрожа. А мы – как в бане… Не было б дождя? – «Не может быть». – Не может быть, чтоб мы иначе встретили любой вопрос. Даже на пробу сам себе шепни, что ищем – и немедленно соврешь. Поэтому смешно, что ордена ослепшая разведка там на лбы себе привинтит: добрые дела, сулящие съедобные плоды, станут бесспорны – так они добры… Нет, – на бугре обугленной травы скелеты ломкие шуршат – и в прах быстро разваливаются вкруг ног. Спят лошади. Их рваный храп под солнцем движется кругом. Теперь, когда безвидный враг один раз показал лицо, он будет действовать не так, а, верно, как-нибудь еще… Но разве то – произошло?.. Он, верно, как-нибудь, – смотри! – Но разве то был случай? – Нет, не может быть! – Идешь? – смахни с фуражки тень – небесный бред. В чаду от фитилей наш рейд поспешный, – и во сне от них любую весть легко затмит, которая течет в логу неслышно, параллельно нам, а там кивает на углу пути, как выпуклый туман. – Нам дела нет. Другая тень скользила – и теперь на юг свернула: в муть слепых лучей. И нас туда: на пухлый звук ползем – и гоним эту цель: ее убить, чтобы узнать? – А что узнать? – разве: зачем ее агрессия узка, как взгляд из-за куста? – Я мог бы гнать ее один, но без привычек пусто мне, – и прапорщик, и пушки две, и кое-кто за ним… Так не туши, не спи! – А я не сплю – Он, верно, как-нибудь? – Да нам-то что? размениваться разве на пальбу? – Какое б слово не произошло – оно все будет наше. – На ходу, значит, молчи, – но не туши, не спи и наше имя никому на тень спины не налепи, не привинти ко лбу. – Так что и, бодрствуя во сне, разве забудет дым цвести, как окончательной версты не номер на песке? –
|